Аарон Соркин о диалогах, о работе, о настроении

Аарон Соркин — продюсер, актер, сценарист и режиссер. Автор фильмов “Большая игра”, “Стив Джобс”, “Социальная сеть”, сериалов “Западное крыло”, “Ночь спорта” и других.

Биографию можно почитать на кинопоиске или в википедии, этим захламлять статью не буду. А вот некоторые факты о нем заслуживают внимания:

— после окончания университета Аарон долго был безработным актером. И только когда начал писать пьесы, фортуна повернулась к нему не задом.

— пока был безработным в творческой сфере, Соркин перебрал все самые популярные должности… обслуживающего персонала. От раздачи листовок до бармена.

легенда это или нет, на писательскую деятельность Соркина вдохновила старая печатная машинка, которую он увидел в гостях.

— диалоги Соркина. Это особый вид диалогов. Так говорят реальные люди и не говорит никто: герои сбиваются, повторяются, тараторят, но не перебивают друг друга, говоря при этом много и быстро.

— герои Соркина очень похожи между собой и в то же время — совершенно разные.

— Соркин возвел в абсолют технику walk and talk (разговор на ходу)

свою дебютную сцену — Несколько хороших парней — Соркин писал на салфетках, работая в баре.

— Соркин зависим от наркотиков.

— Соркин всегда засвечивается в своих фильмах как “человек в баре”. Исключение лишь фильм “Социальная сеть”, там он сыграл рекламщика.

— Мистер Соркин, скажите, в каком настроении вы садитесь писать?

— О, писать я могу исключительно в хорошем настроении. У меня есть дочь, подросток, и если с ней что-то не так, что-то не то в школе или какие-то там другие тинейджерские проблемы, я все. Больше в этот день писать я не смогу. Пока я писал “Западное крыло”, например, было так: тогда я был еще женат, и стоило нам с той женой поссориться с утречка, стоило мне почувствовать, что между нами есть какое-то негативное напряжение, мне необходимо было пока я еду на работу позвонить ей и сказать: “Значит так. Я знаю, что ты зла на меня, но сделай одолжение. Мне надо работать и писать следующую серию, поэтому если нам надо выговориться или разобраться — давай-ка вот сейчас это и сделаем!”

— И что она отвечала?

— Ну, она меня в этом плане хорошо понимала. Обычно говорила что-то вроде: “Ладно, живи, считай, что помирились” (Смеется) Так что, мне не надо было страдать весь день и выжимать из себя писанину.

— Ну а что насчет тяжелых сцен, их в каком настроении пишете?

— Если я пишу тяжелую сцену, тогда она полна боли и страданий. И в это состояние я впадаю очень быстро. И по правде сказать, испытываю большое облегчение, когда заканчиваю их писать. Еще когда был молодой, я часто думал о том, что по сути я — человек, родившийся в довольно богатой семье, уровень проживания был выше среднего, жили в пригороде. Я жил в полноценной прекрасной семье — что может быть хуже для карьеры писателя! А потом вырос, поумнел. Понял, во-первых, что есть семьи и понормальнее, во-вторых, что не обязательно страдать всю жизнь как Юджин О’Нил, чтобы быть способным написать достойную драму.

— Погодите, разве он не сказал, наоборот, что писательство — его спасение от жизни?

— (смеется) Слушайте, конкретно я пишу лучше всего… хотя нет, вообще в принципе я пишу только в хорошем настроении. Представьте себе такую ситуацию: приходите вы на вечеринку, где собралась целая толпа людей. И заявляете: “Так, ребятки, говорить сегодня буду я. И говорить я буду без остановки целых два часа двенадцать минут. Обещаю, вам понравится так, что попросите еще и повторить!” Это, знаете ли, требует львиной доли эгоизма. Однако если вы на эту вечеринку явитесь в плохом настроении, скорее всего все, чего вы будете хотеть — это забиться в угол и сидеть молча и бога ради, пусть говорит кто-то другой!

— А откуда этот эгоизм берется?

— Не знаю. Разве он не заложен в нашем ДНК?

— Что насчет вашего ДНК?

— Ох, знаете, вопрос интереснее даже поставить так: как этот эгоизм уживается с такой жуткой неуверенностью в себе? А я именно так и устроен. С одной стороны во мне достаточно эгоизма, чтобы хотеть и быть уверенным в своей способности развлекать ту толпу рассказами все два часа двенадцать минут, но после меня будет съедать до смерти ощущение того, что им, все-таки, не понравилось. Если я пишу плохо — чувствую себя ужасно. Если не пишу вообще — еще ужаснее. Как думаете, что самое ужасное может приключиться с писателем? Момент застоя. Тот самый момент, когда тебя не жжет изнутри желание скорее что-то написать и увидеть это по ту сторону экрана. Это самое ужасное. Если вдруг я пишу неудачную серию или что-то в принципе не очень удачное, все, это смерть наяву. И дальше начинается: я чувствую себя совершенно незначительным, неинтересным, скучным настолько, что мои друзья должны вот-вот отвернуться от меня и далее по списку. И мне начинает казаться, что если срочно не начать что-то менять, то все именно так и случится. Это мой сорт мотивации.

— А что легче морально перенести — понимание дохлости идеи или убийство “любимчика-персонажа”?

— Ну, это давно всем известно: убивать любимцев всегда больно. Но часто необходимо.

— А скажите, сложнее становится убивать со временем? В смысле, относительно вашего писательского старта.

— Нет. Не могу сказать, что в “Большой игре” быть палачом легче или сложнее чем раньше. Мне с одной стороны нравится, когда приходит режиссер, берет все твои мысли и переводит их на следующий уровень — визуализирует. Но для меня, понятное дело, Большая игра имеет больший интерес, нежели остальные фильмы, созданные вместе с кем-то.

— Ну, это очевидно и объяснимо. А откомментируйте вот такой момент: ваше творчество всегда отличают по особого рода диалогам, длинным, оживленным, многословным.

— Знаете, я вот всегда любил залы суда. Потому что там все предельно ясно: ставки, намерения, причины, а еще там интересные диалоги, которыми люди способны переманить аудиторию либо ЗА либо ПРОТИВ. А еще мне всегда нравилось сидя за обеденным столом с семьей управлять направлением диалога и менять его простым вопросом: “Окей, а вот о таком ты думал? ….” К чему я это все. Мне очень нравятся многословные моменты жизни. Поэтому я вообще очень сильно удивляюсь, когда люди на мои диалогах акцентируют внимание.

— И часто с вами случаются эти моменты многословности?

— Ну, во-первых, все мои любимые фильмы переполнены диалогами! Это не просто минималистичные картинки с редкими кусками фраз. Бен Хект или, например, Падди Чаефски — мои герои. Это лучшее, что есть в драматургии. Я обожаю язык и речь, и если уж я что-то пишу, я хочу лучшего режиссера для съемок того, что я сделал. Что касается Большой игры, мне пришла в голову мысль, что кроме меня ее никто так не снимет.

— А в чем больше вопрос был: в том, чтобы просто контролировать от и до или вы так защитили свою историю от переиначивания?

— История завязана на гламуре, пафосе, на всех этих излюбленных Голливудом ценностях — деньги, бизнес, фальш, игра и так далее. Я очень боялся, что кто-то может этим ее и утопить, потому что идея была другой, это лишь фон самой сути. Ну и тут сыграло роль то, что у меня было четкое представление того, что я хочу увидеть в итоге. Мне показалось недостаточным просто оставить свою историю на бумаге, мне необходимо было самостоятельно дать ей жизнь на экране. Ну и, естественно, я понял, что один я могу это сделать.

Материал взят и переведен отсюда: http://the-talks.com/interview…